Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Пушков собрал в кабинете сотрудников.

— Ну, товарищи, примемся теперь за своих доморощенных деятелей, выведем всех их на чистую воду…

Распределили, кто займется делами техника-строителя Морозова, кто винным заводиком, который при пекарне, как вдруг… Вдруг случилось ужасное: ограбили банк. Банк! В здании на Гражданской улице, через дом от отделения милиции!

Утром третьего сентября новость эта разлетелась по городу. Народ запрудил улицу. Исчезли из сейфа шестьсот тысяч рублей. Операция ограбления была продумана тщательно. Деньги лежали уже в мешках. Утром должны были приехать кассиры за деньгами, чтоб выдавать зарплату. И деньги выкрали. Сделали подкоп, изломали пол, вырезали автогеном дыру в сейфе и унесли деньги.

Преступление это так и не было раскрыто, а совершил его Евгений Мильков в единственном числе.

Даже маленькое зло, если его не искоренить, непременно породит еще зло — и так до бесконечности. И вроде бы пустяк: именно то, что ящики со старыми бумагами во время ремонта горсовета вынесли в столярную мастерскую, привело к ограблению банка. Среди бумаг Евгений Мильков нашел папочку. На ней было написано: «Кап. ремонт банка». Столяр изучил содержание папки. Из чертежей, в которых он отлично разбирался, Евгений уяснил: торцовая стенка банка, где свален под навесом разный железный хлам, вовсе не капитальная, а фундамент под ней из меловых камней. Во время войны часть здания была разрушена, эту часть потом совсем разобрали до внутренней стены. Оштукатурили ее. А за забором сваливали разный металлический хлам. За огородами Гражданской улицы протекала когда-то речушка Ольшанка, впадавшая в Руську. От речушки осталась только темная полоса грязи. В течение года Мильков таскал туда по ночам и топил в грязи железяки. Под хламом железным сделал лаз. План здания им был изучен, чертежи он сжег. А накануне выдачи денег кассирам ему ничего не стоило разобрать жиденький фундамент. Разобрал пол, вырезал дверь. Спокойно забрал деньги. И записочку написал печатными буквами: «Забрал ровно шестьсот тысяч, больше мне не надо, ищите теперь!»

Следов он никаких не оставил. В огороде у него была приготовлена глубокая яма с просмоленными стенами и днищем. Деньги он положил в просмоленный брезентовый мешок. И зарыл его в яму. Над ней потом посадил яблоню. После такого поступка он как бы очнулся. Книги свои постепенно сжег, видимо считая, что они могут послужить уликой. И вообще со временем стал вести себя нормально. Воспитывал ребятишек, вспомнил, что жена есть жена. И Шура Милькова, которая прежде жила затворнической жизнью, теперь появлялась с мужем в городе.

Степан тоже стал почти прежним. Пушков до сих пор не перебрался в область, и Валентина уже не очень настаивает на этом. Деньги, должно быть, сгниют со временем. Впрочем, что дальше будет, покажет жизнь…

1976

Завязь

Лес был куплен колхозом недавно. Границ делянки не знал и сам председатель. Да его и в деревне не найти было: начался сенокос; председатель дневал-ночевал на дальних лесных полянах. Прораб Никитин и дома не мог застать председателя. Решил после обеда съездить к лесничему Блескину, который жил не в Войловке, а в лесу, куда года три назад перевез из Войловки избу, принадлежавшую лесничеству.

Оседлав Зайца, вскочив в седло, Никитин крикнул своей хозяйке Сергеевне:

— Сергеевна, если кто будет спрашивать меня — я на делянку поехал!

— Ладноть, — откликнулась из избы Сергеевна и высунулась в окно. — Ты гляди, Дмитрий Василич, к ночи-то возвращайся. А то ведь негоже получается, Дмитрий Василич!

— Посмотрим, — произнес Никитин, думая о чем-то своем. Тронул жеребца, тот рысью вынес его со двора и сразу за деревню.

Из соседней избы вышла Мотя с ведрами в руках.

— Куда это твой постоялец поскакал, Гришчиха? — спросила она Сергеевну.

— Да все недосуг ему. К лесничему теперь подался, — ответила Сергеевна. — Вот уж, соседка, не знаю, как и быть с ним. Кажный месяц платит по пятьдесят рублей, а сам зальется с утра — и до ночи! А то и не ночует. Вон опять сегодня и щи и картошку тушеную поросюке стравила!

— Да уж больно он у тебя простый, это правда и есть, — сказала Мотя, направляясь через огороды к ручью, вдоль которого стояли деревянные баньки.

Сергеевна, вернувшись в кухню, начала убирать со стола. Поглядывала на плетеную корзину с яйцами, стоявшую на лавке у стены. Возле корзины — старинный медный таз с колобками сливочного масла, залитыми холодной водой. Накануне бригада Сергеевны вернулась с Медвежьих полян. Бригадир Васька Кручков остался в лесу высмотреть поляны, которые нужно скосить прежде других. В понедельник бригада опять уйдет в лес. А завтра воскресенье, и несколько женщин собрались в Новогорск на базар. К вечеру вернется с сепараторного Васька Мотьки Рыжей, часа в три ночи повезет женщин в город.

Убрав со стола, сполоснув посуду, Сергеевна поспешила в огород нащипать листьев с кустов смородины: до города километров сорок; масло у нее свежее; запах свежести не пропадет, если колобки завернуть в такие листья.

А Никитин тем временем, доехав до Черного ручья, через который перебросили мостик из трех бревен, свернул на просеку, заросшую малиной, побегами осин, тополей. Ветер сюда не проникал, и было душновато. Из-под ног жеребца выскочил заяц. Горбатя бурую спинку, поскакал по просеке.

Никитин инстинктивно схватился за ружье… Но только свистнул. Заяц подскокнул, исчез в кустах. Справа от просеки — уже убранная поляна. Два стожка сена, на макушке одного сидел коршун. Лениво взмахнув тяжелыми крыльями, коршун проплыл над поляной и скрылся за ветками. Здесь, куда ни пойди, всюду лес. Вот эту полянку, видимо, уж и называют полем. Вот две толстые березы, между ними лавочка, изъеденная временем, дождями. Кто, когда и зачем поставил ее здесь? На серой доске лавочки вырезаны инициалы. Сосед Сергеевны, конюх дедо Серега, говорил Никитину, что возле лавочки надо свернуть на тропинку. Та выведет к другой просеке, которая и приведет к домику лесничего.

Никитин высмотрел тропинку, направил на нее жеребца. Над тропинкой ветки черемухи, осин, елок густо переплелись. Никитин лег грудью на шею Зайца, тот, приседая на задние ноги, храпя, пробился сквозь заросли. Оказавшись на просеке, захрапел громче, заржал. Хотел пойти рысью. Но в траве могли быть пеньки, и Никитин сдержал его. Воздух здесь отдавал запахом поздних цветов черемухи, ландыша, прошлогодних листьев. Какие-то пичуги то и дело вспархивали, улетали с просеки. Послышалось бренчанье колокольчиков. Это паслось стадо. Где-то далеко хлопнул выстрел. Славно было вокруг, но настроение у Никитина было скверное. Вот уж